Мирный протест

Мирный протест (он же гражданское неповиновение, стояние со свечками в специально отведённых загонах или Ганди-стайл) — популярный среди либеральной интеллигенции, хипстеров и западных грантодателей способ доказать суровому диктатору, что он неправ, путём демонстративного получения дубинкой по почкам без какого-либо симметричного ответа. В теории этот благостный процесс должен вызывать у тирана непереносимые укоры совести, распад правящей коалиции и немедленную добровольную эвакуацию в Ростов или Гаагу. На практике же он чаще всего вызывает лишь здоровый весёлый смех у ОМОНа, новые заказы на автозаки и внеочередные звания для верных цепных псов режима.

С тех самых пор, как усатый Махатма Ганди в белой простыне сумел доказать британской короне, что держать голодную индийскую толпу под контролем выходит себе дороже, в умах интеллигенции поселился сладкий миф. Миф этот гласит: если долго и упорно сидеть на асфальте, петь песни и обнимать щиты карателей, то любая, даже самая лютая тирания испарится сама собой, а на её месте вырастет шведский социализм с бесплатным смузи и честными выборами. Противоположная сторона баррикад, представленная суровыми бородатыми мужиками вроде Че Гевары, Ленина или Кастро, всегда смотрела на эти фантазии как на клинический случай психического расстройства, резонно замечая, что винтовка рождает власть, а добрым словом и пистолетом можно добиться гораздо большего, чем просто добрым словом.

Матан на службе пацифизма

Главным священным писанием всех современных сторонников теории подставь другую щеку стала вышедшая в 2011 году книга, которую написали 2 дамы — Эрика Ченовет и Мария Стефан под пафосным названием Why Civil Resistance Works: The Strategic Logic of Nonviolent Conflict. Эти 2 исследовательницы совершили настоящий переворот в умах офисных хомячков, заявив, что они научно, с цифрами в руках доказали тотальное превосходство мирного стояния над вооружённой партизанщиной.

Для этого они собрали внушительную базу данных из 323 кампаний за весь 20 век. Под их бдительный взор попали как классические мирные стояния, так и кровавые гражданские войны, целью которых был снос очередного несменяемого пахана или изгнание оккупантов. Прогнав всё это добро через сито регрессионного анализа, авторы выдали на-гора ошеломляющий результат: целых 60 процентов мирных протестов увенчались полным успехом, в то время как вооружённые мятежи привели к победе лишь в 30 процентах случаев. Лулз ситуации заключается в том, что по их выкладкам, ненасилие не просто работает лучше, оно ещё и в 45 процентах случаев гарантирует, что через 5 лет после победы в стране наступит тишь, гладь и полноценная демократия, а не очередная военная хунта.

	Разделение правящего блока, особенно его силового аппарата, оказывается ключевым фактором успеха ненасильственного сопротивления.
— Эрика Ченовет

Секрет этого чудо-оружия, по мнению Ченовет и Стефан, прост до безобразия. Чтобы подавить вооружённый бунт, диктатору не нужно долго думать: достаточно объявить партизан террористами, поднять в воздух штурмовики и раскатать мятежную провинцию в щебень. Общественность при этом будет лишь испуганно молчать. Но когда на площади города выходит 100000 абсолютно мирных граждан, среди которых полно женщин, студентов и приличных интеллигентных людей, у карательной машины начинает ломаться шаблон. Для разгона такой толпы требуется колоссальное количество насилия, которое транслируется в прямом эфире на весь мир. В этот момент у отдельных армейских генералов и полицейских чинов, не желающих на старости лет ехать на скамью подсудимых в Гаагу, сдают нервы. Начинается великий исход крыс с тонущего корабля, силовики переходят на сторону протестующих, и диктатор внезапно обнаруживает, что ему больше некому отдавать приказы.

Чтобы отсечь гнилые отмазки скептиков, утверждающих, что мирные протесты побеждают только там, где режим и так был травоядным, авторы применили изощрённое эконометрическое колдовство — метод инструментальных переменных. Это такой хитрый способ очистить статистику от влияния скрытых факторов, вроде уровня образования населения или наличия развитого гражданского общества. Результаты их математических заклинаний показали, что мирные кампании побеждают не потому, что условия были слишком хорошими, а вопреки всему. Казалось бы, вот он, окончательный вин, Ганди одобряет, Че Гевара плачет в углу. Но не тут-то было.

Горькая пилюля от латиноамериканских камрадов

Эйфория от открытий Ченовет длилась ровно до тех пор, пока за дело не взялись суровые политологи-реалисты, знакомые с реалиями жизни в странах третьего мира не по отчётам американских аналитических центров, а по запаху пороха и горящих покрышек. 1-м делом исследователи решили проверить качество той самой хвалёной базы данных из 323 кейсов. И тут вскрылись бездны, заставившие политологов прижать ладони к лицам в классическом жесте фейспалма.

Выяснилось, что авторы чудо-исследования, судя по всему, испытывали непреодолимые трудности с чтением литературы на любых языках, отличных от английского. Исследователи взяли для примера Центральную Америку — регион, где в 20 веке перевороты, диктатуры и партизанские войны происходили чаще, чем сменялись сезоны дождей. И обнаружили прекрасное: из 26 реальных протестных кампаний, имевших место на этом узком перешейке с 1900 года, Ченовет и Стефан умудрились полностью проигнорировать ровно 13 штук. То есть ровно 1/2! И что самое пикантное, 11 из этих забытых кампаний были абсолютно мирными.

Когда все утерянные данные аккуратно внесли обратно в таблицу, волшебная карета мирного протеста тут же превратилась в унылую тыкву. Процент успеха ненасильственных восстаний стремительно рухнул с победных 60 процентов до скромных 42 процентов. Самое забавное, что успешность вооружённых мятежей в этом же регионе составила 41 процент. Говоря простым языком, шансы скинуть тирана мирным путём или с помощью старого доброго насилия оказались абсолютно одинаковыми, в пределах статистической погрешности.

Дальше — больше. В базе данных Ченовет свержение одиозного никарагуанского диктатора Сомосы в 1979 году силами сандинистов почему-то записано как поражение вооружённой борьбы. Любой вменяемый историк при виде этого утверждения начинает икать от удивления, ведь сандинисты буквально взяли штурмом столицу, выпинали Сомосу из страны и взяли власть в свои руки на долгие годы. Но у кабинетных эконометристов своя атмосфера и свои методы подсчета успехов.

Мексиканский детектив

Чтобы окончательно закопать миф о том, что выбор между миром и войной делает сама оппозиция, на сцену выходит мексиканский политолог Гильермо Трехо со своей монументальной работой Popular Movements in Autocracies. Трехо решил не распыляться на весь земной шар, а детально, под микроскопом изучить родное болото — Мексику времён правления Институционно-революционной партии (ИРП). Эта чудесная контора умудрялась удерживать власть на протяжении 70 лет, за что перуанский писатель Марио Варгас Льоса метко окрестил этот режим совершенной диктатурой.

Трехо и его верные помощники проделали титаническую работу, закодировав отчеты о протестах в 883 мексиканских муниципалитетах за период с 1975 по 2000 год. И обнаружили потрясающую закономерность, которая полностью ломает благостную картину мира розовых пацифистов. Оказывается, люди берутся за оружие вовсе не потому, что они начитались Маркса или сошли с ума от жажды крови. Они делают это тогда, когда государство не оставляет им вообще никакого другого выбора.

Для наглядности Трехо сравнил 2 мексиканских штата — Чиапас и Оахаку. Оба штата бедны как церковные мыши, оба покрыты непроходимыми горами, в обоих огромная доля коренного индейского населения, живущего в условиях дикой социальной несправедливости. В обоих штатах местное население активно протестовало и требовало вернуть им незаконно отобранные земли. Но в Оахаке губернатор Эладио Рамирес, избранный в 1986 году, оказался умным мужиком. Он не стал бросать протестующих в тюрьмы и пытать их в подвалах, а вместо этого провёл избирательную реформу, разрешив индейским общинам выбирать местную власть по своим традиционным обычаям. В итоге Оахака осталась мирной и спокойной.

А вот в Чиапасе к власти в 1988 году пришел типичный твердолобый держиморда Патросинио Гонсалес. Этот персонаж с 1-го дня объявил нулевую терпимость к любым демонстрациям, натравил на крестьян полицию, бросил за решетку всех активистов и переписал уголовный кодекс так, что любое собрание больше 3 человек приравнивалось к государственной измене. Индейцы Чиапаса честно пытались протестовать мирно целых 10 лет. Но когда их лидеров пересажали, а мирные шествия начали расстреливать, они вполне логично решили, что умирать на площади без оружия глупо. И ушли в леса, создав Сапатистскую армию национального освобождения под руководством харизматичного усача в маске — субкоманданте Маркоса. В 1994 году они вышли из джунглей и устроили правительству весёлую жизнь.

	Если правительство выбирает репрессии вместо реформ, social movements уходят в подполье и становятся насильственными. Если диктатор соглашается на либерализацию, протесты остаются мирными.
— Гильермо Трехо

Из этого мексиканского кейса следует важнейший вывод: оппозиция не выбирает свою стратегию автономно. Это диктатор своим поведением решает, будет ли протест мирным или кровавым. Если ты затыкаешь людям рты и ломаешь им пальцы за каждый пикет, странно ожидать, что они вечно будут приходить к тебе с цветочками.

Когда бомбы помогают дипломатам

Ещё один сокрушительный удар по теории чистого ненасилия наносит так называемый положительный эффект радикального фланга. Пацифисты любят утверждать, что появление любых радикалов с коктейлями Молотова только портит всю малину, отпугивает умеренных граждан и развязывает руки карателям. Однако реальная история Мексики показывает прямо противоположное.

Когда сапатисты в 1994 году начали захватывать города в Чиапасе и палить из автоматов, это произвело на правящую партию ИРП эффект разорвавшейся бомбы. Президент Карлос Салинас и его преемник Эрнесто Седильо внезапно осознали, что если они продолжат в том же духе, страна просто утонет в тотальной гражданской войне, а экономическое соглашение NAFTA с США, ради которого они так долго надували щеки, накроется медным тазом. В панике перед лицом вооружённого восстания режим бросился договариваться... нет, не с партизанами, а с умеренной, легальной оппозицией в лице Партии демократической революции.

Чтобы успокоить бунтующих крестьян и предотвратить сползание страны в хаос, правительство пошло на беспрецедентные уступки. В 1996 году была проведена радикальная реформа, которая сделала Федеральный избирательный институт полностью независимым от исполнительной власти. Именно эти честные правила игры и позволили оппозиции наконец-то победить вечную правящую партию на выборах в 2000 году. Ирония судьбы в том, что мирная демократизация Мексики произошла исключительно благодаря тому, что группа индейцев в лакандонских лесах взяла в руки оружие и наглядно продемонстрировала диктатуре, что бывает, когда мирный протест закручивают слишком сильно. Без этого грозного вооружённого призрака за спиной умеренных политиков никто бы даже слушать не стал.

Электоральный авторитаризм

Для более глубокого понимания того, как устроена современная диктатура и почему её так трудно свалить обычным топтанием площадей, независимые исследователи предлагают обратиться к трудам Андреаса Шедлера. Этот выдающийся австрийский политолог вошел в историю науки как человек, который в середине 1990-х годов ввёл в оборот важнейший термин — электоральный авторитаризм.

Шедлер обратил внимание на удивительный парадокс, возникший после окончания Холодной войны. Классические военные хунты в мундирах с лампасами и 1-партийные тоталитарные монстры советского типа внезапно вышли из моды. Вместо них расплодились гибридные режимы, которые на первый взгляд выглядят как вполне приличные европейские демократии. У них есть конституции, парламенты, разделение властей и регулярные выборы с участием альтернативных кандидатов. Количество таких стран выросло с 20 в 1988 году до более чем 60 в 1994 году. За 6 лет их число увеличилось в 3 раза.

Но дьявол, как водится, кроется в деталях. Эти выборы проводятся не для того, чтобы сменялась власть, а для того, чтобы легитимизировать несменяемого вождя в глазах мирового сообщества и распределить ништяки среди верной челяди. Шедлер делит эти хитрые режимы на 2 основных типа.

1-й тип — это конкурентные автократии. Здесь у оппозиции есть реальные шансы навязать борьбу. Да, власть контролирует телевидение, использует административный ресурс, подкупает избирателей и периодически бьет оппозиционеров по головам. Но уровень репрессий относительно невысок, оппозиционные партии представлены в парламенте, а в воздухе постоянно витает атмосфера неопределенности. Смерть такого режима — лишь вопрос времени и координации недовольных.

2-й тип — это гегемонистские автократии. Это уже высшая лига политического надувательства. Здесь правящая партия сидит у руля 10-летиями, полностью контролируя не менее 2/3 мест в парламенте. Выборы превращаются в унылый ритуал с предсказуемым результатом в 80-90 процентов голосов за любимого руководителя. Такие режимы Шедлер называет совершенными диктатурами, у них накоплен гигантский ресурс силовой прочности и народной апатии, и они практически нечувствительны к мирным пикетам.

Статистика Шедлера неумолима: в конкурентных автократиях оппозиции удается свалить диктатора примерно в 1 из 5 случаев, то есть около 20 процентов выборов приводят к демократизации. А вот в гегемонистских режимах этот показатель падает до жалких 5 процентов. Попытка победить гегемона на его собственном поле с помощью бюллетеней без мощного уличного тарана — это участие в игре в напёрстки с профессиональным мошенником.

Цветные революции по методичке

Если кто и знает толк в том, как выигрывать выборы у авторитарных правителей в Восточной Европе, так это Валери Банс и Шерон Волчик. В своей книге Defeating Authoritarian Leaders in Postcommunist Countries они детально препарировали опыт знаменитых цветных революций конца 1990-х и начала 2000-х годов: от свержения Слободана Милошевича в Сербии до Революции роз в Грузии и 1-го Майдана на Украине.

Проведя более 200 интервью с непосредственными организаторами этих событий, Банс и Волчик вывели свою уникальную формулу, получившую название электоральная модель политических изменений. Они утверждают, что победа над диктатором — это не стихийный взрыв народного гнева, а результат кропотливой, высокопрофессиональной и технологичной работы, больше похожей на запуск нового бренда смартфонов, чем на классическую революцию.

Ключевыми элементами этой модели являются несколько факторов. Сначала идёт долгосрочная юридическая подготовка, когда оппозиция не ждёт дня голосования, а за несколько лет до него начинает штурмовать суды, требовать прозрачности избирательных списков и изменения правил формирования комиссий. Затем требуется тотальный контроль за голосованием, включающий подготовку 1000 независимых наблюдателей, способных провести параллельный подсчет голосов и поймать власть за руку в момент вброса 1-го же фальшивого бюллетеня. 3-м элементом выступает агрессивный маркетинг с использованием ярких, запоминающихся логотипов, вроде сжатого кулака сербского движения Отпор!, креативного мерча, рок-концертов и вирусной рекламы для привлечения аполитичной молодежи. Наконец, важнейшим условием является объединение всех недовольных, написание единой программы и выдвижение 1-единственного кандидата от всей оппозиции, даже если ради этого левым приходится обниматься с правыми.

	Никто из активистов в Сербии, Киргизии, Грузии или на Украине заранее не знал, как именно полиция и армия отреагируют на украденные выборы и последующие протесты.
— Валери Банс, Шерон Волчик

Эта модель выглядит красиво на бумаге и действительно сработала в нескольких странах. Но исследователи спешат охладить пыл восторженных читателей. Главная проблема электоральной модели заключается в том, что она страдает жесткой эндогенностью. Проще говоря, этот красивый технологичный фокус удается провернуть только тогда, когда режим уже находится в глубоком кризисе, расколот изнутри и не решается применять массовое насилие.

Если же вы попытаетесь запустить этот корпоративный маркетинг в условиях суровой гегемонистской диктатуры, где спецслужбы без колебаний стреляют на поражение, вся ваша креативная кампания закончится в 1-м же подвале местной гэбни. Диктатор просто проигнорирует любые отчеты независимых наблюдателей, как это сделала военная хунта в Алжире в 1991 году, просто отменив результаты выигранных исламистами выборов, а попытку выйти на площадь с 1-й же попытки назовет попыткой вооружённого переворота со всеми вытекающими последствиями.

Божественный матан и его пределы

Разбирая по косточкам все эти политологические бестселлеры, независимые исследователи делают важное методологическое замечание, которое полезно помнить любому диванному аналитику. Все эти гигантские транснациональные базы данных, на которые так любят ссылаться авторы громких теорий, на поверку оказываются полным решетом.

Большинство из них, включая знаменитую базу Артура Бэнкса, собираются на основе публикаций в ведущих западных газетах вроде New York Times. Но глупо думать, что американские репортеры в 1970-х или 1980-х годах фиксировали каждый мелкий митинг, забастовку или расправу над крестьянами в глухой провинции Гватемалы или Сальвадора. Из поля зрения исследователей выпадают целые пласты неофициальной политики: тайные собрания, локальные бойкоты, подпольные профсоюзы и мелкие бунты, без которых невозможно понять, почему в итоге рухнула та или иная стена.

Кроме того, многие эконометрические модели грешат полным игнорированием региональной специфики. Пытаться анализировать процессы в Латинской Америке с её вековыми традициями каудильизма, развитым капитализмом и постоянным вмешательством США по тем же лекалам, что и крушение коммунистических режимов в Восточной Европе с их плановой экономикой и тотальным контролем партии над обществом — это попытка скрестить ежа с конем.